Евгений Якубович. Программист для преисподней (роман). Читать. часть 5

главная блог писателя книги аудиокниги магазин

книги

Программист для преисподней
читать:
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7]
Санитарный инспектор
читать:
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9]
Кодекс джиннов
читать:
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9]
Сборник рассказов I
Фантастика
Сборник рассказов II
проза

читать онлайн

Фантастика
Юмористическая фантастика
"Сумерки, XXII век"
Проза
"Made in USSR"
"Made in Israel"
Сатира и юмор
Рассказы с
иллюстрациями
Публицистика
Интервью
Библиография
Напишите мне:
evgeny@yakubovich.com

 

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7]

Евгений Якубович

Программист для преисподней

(роман)

Глава 11


Мальгрим был ужасен – ужасны были его слова
на каком-то колдовском наречии:
"Варга гракка, Марлаграм, о террарма вава
марвагриста Демогоргон!"
Сумерки сгустились в черную мглу, грянул гром,
сверкнула молния, удушливо запахло серой.

Джон Пристли,31 июня

 

Я вновь очутился в своей комнате. Процедура перемещения стала уже привычной. Я вышел в коридор и заглянул на кухню. Сергей сидел за столом и что-то писал. Перед ним стоял небольшой красный чайник, украшенный золотым орнаментом. На чайнике была нарисована хлопковая коробочка с листьями. Рядом стояла такая же пиала; в ней дымился темный, в красноту, чай. Красавец чайник не вписывался в спартанское убранство кухни. Я вспомнил, что его сотворила Марина в подарок Сергею на день его рождения.

Есть мне не хотелось, и я решил не беспокоить Сергея, а пошел погулять снаружи. Я вышел из здания общежития, прошел мимо обшарпанной телефонной будки – автобусной остановки, как мы прозвали ее из-за выполняемых ею неспецифических функций. Дойдя до конца дома, я свернул за угол. Потрескавшаяся асфальтированная дорожка вела вокруг общежития. За ним росло несколько чахлых деревьев. Это место черти со свойственной им иронией называли рощей. Метрах в тридцати за деревьями кончался участок пространства, выделенный для общежития. Там земля резко обрывалась, и начиналось серое ничто. Над головой у меня светилось наше маленькое персональное солнышко, которого хватало только на то, чтобы осветить и согреть бетонное здание да прилегающий к нему кусочек земли.

Я посмотрел вокруг. В окружающем пространстве вдали плавала тюрьма. Она была наклонена к нам под совершенно невероятным углом: окнами вниз, и я все время подсознательно ожидал, что кто-нибудь оттуда вывалится. Понятно, что направление гравитации у нас не совпадало, но внешне это впечатляло. Хотя лично я предпочитаю впечатления другого сорта. Слева от тюрьмы плавало здание административного центра нашего сектора. Чуть дальше виднелись другие, так сказать, «исправительные заведения».

Мне пришло в голову, что тут может поместиться и небольшой домик для меня. Случись такая мысль неделю назад – меня бы замучили сомнения. А получится ли? А можно ли мне это вообще делать? Я бы посчитал, что должен жить там, куда меня поселил работодатель. Эта пагубная привычка неуклонно соблюдать правила и выполнять все то, «что нам сказали», в свое время и сделала мою жизнь несносной.

Сегодняшний я размышлял иначе. Вернее сказать, вовсе не размышлял. У меня появилось желание построить себе собственный дом здесь, в Аду. И я решил его построить. Дом, в котором мне будет уютно и удобно. Чтобы я мог там с комфортом отдохнуть после работы. Чтобы было не стыдно пригласить гостей. Короче говоря, я не хотел больше жить в общаге и собирался устроиться здесь с максимально возможным комфортом. Таким, какой только смогу создать. Места вокруг было навалом, я могу воткнуть сюда хоть десяток Манхэттэнов.

Оставался лишь маленький вопрос: как? Тут я тоже не раздумывал. Просто выбрал место, где было посвободнее, и решил про себя, что именно здесь и будет располагаться мой будущий дом. Я попытался четко определить границы своего будущего владения, и с приятным удивлением увидел, что в пространстве вспыхнула яркая точка. Она явно появилась после того, как я присмотрел себе это место. Точка выросла и превратилась в сверкающую звезду, сыплющую во все стороны фонтаном искр, как бенгальский огонь. Я попробовал сдвинуть ее. Звездочка послушалась меня и двинулась вниз. За ней с шипением потянулся след – такой же яркий, брызжущий искрами света.

Звездочка резала серое пространство. Я продвинул ее еще дальше, до конца облюбованного мной участка. Затем повернул вбок. Четкая вертикальная линия продолжала светиться в пространстве. Она остывала и уже не фонтанировала искрами. Я не знал, надолго ли это или скоро линия потухнет совсем? Я ускорил движение звездочки. Не дожидаясь, пока первая линия совсем погаснет, я вырезал из пространства намеченный кубик, обведя его со всех сторон святящимися линиями.

Как только я соединил последние линии, они снова ярко вспыхнули. Намеченные мной линии стали гранями куба, а все его внутреннее пространство засветилось. Внутри в кубе чтото происходило. Свет, заключенный в нем, постепенно как бы выжигал серую инертную массу, заполнявшую собой все пространство вокруг. Постепенно передо мной вырисовался идеальный куб, заполненный светящейся материей. Она клубилась, переливаясь из одной стороны куба в другую. Какие-то неясные образы спонтанно формировались в глубине куба и тут же исчезали. Как будто художник, составляя палитру, делал пробные мазки или, скажем, музыкант, настраивая свой инструмент, играл фрагменты мелодий.

Я понял, что стройплощадка готова. Светящееся вещество внутри куба было моим строительным материалом. Я задумался, пытаясь сообразить, как быть дальше. Я чувствовал, что полностью контролирую поведение куба. Он реагировал на мои пробные попытки резкими всплесками света и переливом материи. Я попробовал вытащить из памяти все, что когда-либо знал о строительстве. Я попытался, как положено, выровнять площадку и заложить фундамент, на котором впоследствии собирался возвести стены, в соответствии со строительными правилами. То, как отреагировал куб, стало для меня неожиданностью. Он на миг потемнел, потом замигал, по нему пошли полосы, как по экрану испорченного телевизора. Куб обиделся. Он не хотел, чтобы в нем копали канаву и заливали ее цементным раствором. Я почувствовал, как он огорчился от одной мысли об этом.

Я остановился. Было ясно, что традиционные методы строительства здесь не подходят. Я мысленно пообещал кубу больше в нем ничего не копать, и увидел, что тот снова посветлел. Тогда я просто обратился к кубу с просьбой о том, что мне нужен дом, небольшой уютный домик. Не надо мне дворцов, говорил я кубу, пусть это будет простой двухэтажный коттедж: гостиная с кабинетом внизу и несколько спален на втором этаже. И вокруг что-нибудь более приятное, нежели потрескавшийся асфальт и пожухлая зелень. Куб явно меня понимал, потому внутри него стали происходить какие-то перемены. Все было мутно, неясно. Тогда я решил уточнить свои представления о том, что именно я хочу построить и как оно должно выглядеть. В тот же миг движение в кубе замерло, а сам он опять замерцал.

Понятно, решил я. Даже такой уровень детализации куб не принимает. Нужно полностью абстрагироваться от деталей и сосредоточиться только на общем образе. Я попытался сформулировать свое понятие дома. Не то, сколько в нем должно быть комнат или как и из чего он построен. Я просто представил себе, как хорошо, усталому и голодному, после работы зайти в свой дом. Дом, который ждет меня, в котором уютно, где каждая вещь на своем месте. Дом, где можно расслабиться и отдохнуть. Дом, где так хорошо одному, а еще лучше – с любимой или с друзьями. Я представил себе заснеженные горы вокруг моего дома, восход солнца, который на мгновение окрашивает вершины в фантастический фиолетовый цвет. Я почувствовал свежий морозный воздух, который можно вдыхать, а можно пить, как выдержанное шампанское. Чем ярче и поэтичнее я представлял себе эту картину, чем точнее я формулировал свои ощущения, тем быстрее и точнее работал куб.

Переливы света стали более энергичными и контрастными. Внутри куба происходило какое-то движение, наполненное неизвестным мне смыслом. В кубе стали постепенно возникать контуры дома и деревьев вокруг него. Прежде чем я успел разглядеть, они исчезли. Как в калейдоскопе музыкального клипа, стали появляться и сменять друг друга фрагменты домов, комнат, коридоров, разнообразная мебель – от громоздких викторианских комодов до авангардистских кресел, в которых и сидеть-то невозможно. Потом на их место пришли пейзажи. Морское побережье сменялось каменистой пустыней, заснеженный лес уступал место высокому ущелью, по которому лился поток водопада. Я чувствовал, что куб таким образом общается со мной, выясняет мои вкусы и пристрастия, уточняет свое задание. Постепенно картины стали мелькать все реже и реже, и внезапно пропали совсем. Куб окрасился в однотонный глубокий золотистый цвет. Настройка была завершена. Теперь внутри куба началось настоящее строительство. Внутри золотистого пространства постепенно стали проступать контуры рождавшегося на моих глазах нового мира.

Я понял, что дальше куб может строиться без моей помощи. Я вытер пот, внезапно выступивший на лице. Колени неожиданно подогнулись, и я то ли сел, то ли свалился на землю. Слабой рукой я достал сигареты и закурил. Возвышенное поэтическое состояние духа, в котором я пребывал, управляя процессами внутри куба, потихоньку проходило. Одновременно с этим я чувствовал, что мне становится чуть легче, но недостаточно. Я был словно подвешен над землей, не имея возможности вернуться обратно.

Стало понятно – для того, чтобы окончательно прийти в себя, я должен немедленно избавиться от творческого состояния и вернуть свою парящую в голубых высях душу обратно в тело, с его приземленным восприятием действительности. Я глубоко вздохнул и громко, с чувством, начал ругаться. Ругался площадно, растрачивая богатый словарный запас. И так – минуты две, от души. Помня о чувствительной натуре куба, который все еще трудился, строя для меня дом, я постарался никого конкретно не обижать, пользуясь лишь абстрактными понятиями. И чем яростнее я кричал, тем легче мне становилось. Наконец, я почувствовал, что полностью пришел в себя.

В ту же секунду, когда я замолчал, куб завершил свою работу. Мне пришла в голову совершенно невероятная мысль. Теперь я знал, как творят чудеса волшебники. Я увидел, как это тяжело, и насколько непредсказуем может быть конечный результат их труда. Я понял, насколько абсурдно было бы просить встреченного вами волшебника сотворить для вас конкретную вещь. Волшебство работает не с конкретными предметами, это не фокусы в цирке. Магия оперирует совершенно другими понятиями. Впечатления, воспоминания, ощущения, и что-то другое, для чего, в общем-то, нет подходящих слов в языке – вот с чем работает магия. Она действует на уровне чувств, и конечный результат зависит от того, насколько маг почувствует, пропустит через себя то, что он хочет сотворить. Сотворение предметов и явлений при помощи магии – это чисто творческий процесс. В нем используются какие-то мне пока неведомые силы, управлять которыми можно лишь волевыми усилиями. Не прямыми приказами, а опосредованно: через свои ощущения. Материализация происходит независимо от мага, он проскакивает этап рутинной работы, обязательной, скажем, для художника, который, как бы ясно он ни видел в воображении свою будущую картину, должен еще владеть чисто техническими навыками. Магу же необходимо только описать желаемое. Он тут же включает все свои способности. Все его силы концентрируются в области психического видения предметов. Именно в этой области он и формирует образ творимого им. И процесс этот утомляет не меньше, чем грубая физическая работа.

В отличие от художника, занятого выписыванием мелких и крупных деталей, маг не формирует материальную картину. Он создает духовную атмосферу того, что творит: как это действует, для чего это предназначено, как это пахнет, в конце концов. Инженер назвал бы это техническим заданием. Если, к примеру, нужно спрятаться от холода, то маг начнет с того, что мысленно опишет мороз, отчаяние, страх замерзнуть. Затем он воспроизведет ощущение умиротворения, появляющееся от тепла, когда тело согрелось и страхи улетучились. Чем конкретно может закончиться такое колдовство? По разному. В зависимости от обстоятельств, силы своего воображения и личных пристрастий, маг может создать либо теплую шубу, либо охотничий домик с горящим камином, либо просто бутылку дешевой водки с соленым огурчиком.

Понял я и еще одну вещь, которая просто вызвала у меня приступ хохота. Я вспомнил, что основное действо в кубе происходило как раз в тот момент, когда я начал ругаться. И закончил куб свое строительство сразу после того, как я выкрикнул последнюю фразу. Если бы за мной в это время следил некий абстрактный наблюдатель, не владеющий русским языком, он непременно пришел бы к выводу, что я произносил какое-то страшное заклинание, а куб под действием этих магических звуков делал свою работу.

Вот так заклинание, подумал я. А что, если это действительно так? В процессе колдовства маг входит в творческое состояние, отключаясь от всего окружающего. Оно, подобно состоянию медитации имеет свою опасную сторону. В такое состояние медитации трудно войти, но случается, что выйти из него еще труднее. Существует опасность застрять в этом странном состоянии, в неизвестном месте и непонятном времени. В таких случаях для возвращения в реальность необходимо применять сильнодействующие средства. Нужно как бы встряхнуть самого себя за шиворот, надавать себе по щекам.

Ругань вслух может оказаться не самым плохим средством в такой ситуации. После усиленной умственной работы магу необходимо снова прийти в себя, выйти из этого состояния полной отрешенности и вернуться в обычный мир. Возможно, что маги прошлого, заканчивая творить чудо, всего лишь ругались, снимая напряжение и облегчая душу после тяжелой умственной работы. Поскольку процесс творения вершился не сразу, то результат появлялся как раз к тому времени, когда маг завершал произносить свое заклинание, что бы оно там ни значило.

Держа в секрете истинную управляющую силу колдовства, маги тщательно записывали в свои книги подборки нецензурных ругательств на древнем языке. И делали вид, что произнесение вслух этих заклинаний и является главным для сотворения чуда. Представляю, как они веселились, наблюдая за недалекими простаками, которые вновь и вновь, с таинственным выражением на лице, произносили древние ругательства, тщетно пытаясь разгадать заключенный в них тайный смысл. Я выбросил сигарету, лег на спину и стал громко смеяться. Этот смех восстановил меня лучше, чем любая ругань. Лучше, чем любое заклинание.

Отсмеявшись и окончательно придя в себя, я стал рассматривать, что же у меня получилось. Высоко надо мной висел кусочек альпийского пейзажа. Мой кубик постарался, строительство вышло на славу. Я сумел здесь, в Аду, построить себе жилище, о котором подсознательно мечтал всю жизнь. Лучшего я не смог бы получить и в Раю. Большую часть пространства занимала гора, покрытая снегом. У подножия горы текла горная река. Там, внизу, было явно теплее. Вокруг реки расстилался настоящий альпийский луг. Я бы не удивился, увидев там чистеньких ухоженных швейцарских коров, с большими колокольчиками на шее и пластиковыми серьгами микрочипов в ушах. Но животных здесь не было. То ли черти их не любили, то ли законы этого места не позволяли, но крупным рогатым скотом я не обзавелся.

На крутом подъеме росли темные серо-зеленые ели. Они образовали небольшую рощу. Не сомневаюсь, что я сотворил ее в пику хлипким деревцам вокруг общаги. Выше по склону, там, где кончались деревья, – лежал снег и виднелась маленькая станция подъемника. Опоры канатной дороги поднимались до самой вершины, где стояла вторая станция. Я прикинул, что оттуда можно будет проложить две или даже три очень приличные трассы для спуска. У меня зачесались руки. Я не ходил на лыжах с того дня, как приехал в Израиль. Это было моей самой тяжелой жертвой, которую я принес на алтарь эмиграции. Я не сомневался, что в одном из шкафов внутри моего нового дома меня ждет пара горных лыж.

А где же сам дом? Я поискал глазами и, наконец, увидел его. Двухэтажный, с мансардой под остроконечной крышей, крытой ярко красной черепицей. Крыша едва виднелась из-под крон окружавших дом сосен. Фасадом дом выходил на луг и реку, а с трех сторон его окружали сосны… Я стал пристально вглядываться, пытаясь рассмотреть детали, потом остановил себя и решил отложить осмотр до прибытия на место. В душе всколыхнулось ощущение праздника.

Такое ощущение я испытывал в детстве каждый год, в день своего рождения. Когда я засыпал, родители ставили подарки возле моей кровати. И утром я первым делом вскакивал и принимался распаковывать коробки. Самым трудным во всем этом было заснуть вечером, накануне дня рождения. Вот и сейчас меня переполнило ощущение праздника. Вернее, предвкушение праздника, ощущение, которое, на мой взгляд, еще приятнее. Потому что вместе с праздником наваливается суматоха, которая порой даже мешает прочувствовать его полностью. И только предвкушение дает возможность не торопясь просмаковать все замечательные подробности.

Теперь передо мной встал вопрос, как добраться до моего нового дома. Я почему-то категорически не хотел воспользоваться для этого нашей телефонной будкой. Не только потому, что там, возможно, нет приемной станции, и мне пока не известен ее код. Просто мне показалось, что это все испортит. Обшарпанная телефонная будка – это совсем не то место, из которого я собирался отправиться в первый раз в свои новые владения. Я чувствовал, что нельзя оскорблять старой грязной будкой только что созданный мною мир, пусть и крошечный, но такой чистый и беззащитный.

Я вспомнил, что Евлампий, отправляя меня в общагу и на работу, просто велел мне закрыть глаза, после чего переносил меня без использования каких-либо дополнительных технических средств. Значит, в будке на самом деле необходимости нет, это просто очередной трюк для представителей техногенной земной цивилизации. Я решил воспользоваться методом передвижения, принятым здесь, то есть – перенестись без всяких технических приспособлений. Если это могут черти, то и я смогу. Я ни минуты не сомневался в успехе. После создания собственного маленького мира я был уверен, что простое перемещение в пространстве смогу проделать без труда. Надо только поймать подходящее настроение. Я вспомнил свои ощущения при строительстве. Соответствующее настроение и желание увидеть свой дом уже было.

Долго не раздумывая, я закрыл глаза и пожелал очутиться возле своего дома. Ничего не произошло. Я попробовал еще раз. Снова безрезультатно. Тогда я вспомнил свое открытие про использование заклинаний. Я подозревал, что открытый мной принцип сильно отличается от общепринятого способа творить чудеса. Как всякий самоучка, я придумал для себя методику, которая не совпадала с общепризнанной и, кроме публичного оскорбления общественной морали посредством громкой нецензурной брани, наверняка имела и другие недостатки. Возможно, своими упражнениями в прикладной магии я подвергал себя серьезной опасности. Но я не мог ждать. Кроме того, проконсультироваться все равно было не с кем.

Мысль позвать Евлампия и попросить о помощи я отбросил сразу. Хватит, я всю жизнь оглядывался на тех, кто диктовал мне, как я должен жить; спрашивал: как следует поступить в той или иной ситуации. Пусть я что-то и делаю неправильно, пусть нарушаю какие-то традиции или даже местные законы о строительстве и собственности. Я уже построил себе дом и хочу там жить!

Я составил недлинную, но емкую фразу на том самом русском устном, и снова закрыл глаза. Теперь я не торопился. Я вновь вспомнил давние детские ощущения перед днем рождения, потом связал их со своим новым домом. Когда подходящее состояние полностью захватило меня, я закрыл глаза и громко произнес заготовленную фразу. Поэтическое настроение как рукой сняло. В тот же миг вселенная предо мною раскололась и опять соединилась. Со мной что-то произошло. Я боялся пошевелиться и открыть глаза. Потихоньку я стал прислушиваться к новым ощущениям. Я стоял на чем-то мягком и упругом. Воздух вокруг меня был другой, насыщенный неуловимой свежестью. Я, наконец, решился и открыл глаза. Я стоял на открытой веранде, построенной на фундаменте из огромных гранитных глыб, а внизу передо мной расстилался луг, который пересекала горная речушка. Я был дома.

На меня накатила волна чистого безмятежного счастья. Я медленно повернулся, открыл большие стеклянные двери и вошел в дом. Большая гостиная оказалась именно такой, какой, по моему мнению, должна была быть гостиная в таком доме. Я обвел комнату удивленным взглядом. Дом был создан только что, на моих глазах, и все здесь должно быть новым. Но вместе с тем, дом имел обжитой вид, все вокруг казалось мне знакомым. У меня появилось ощущение, будто я когда-то, давным-давно, уже жил здесь, и теперь просто вернулся после долгого путешествия. Я вышел из гостиной и стал исследовать свое жилище. Очень быстро я убедился, что дом был спланирован и обставлен именно для меня. Я без труда определял, где находится та или иная комната; открывая очередную дверь, я уже знал, что там увижу, и находил именно это. Не только комнаты – любая вещь обнаруживалась именно в том месте, где я и ожидал.

Как зачарованный, я ходил из комнаты в комнату, осматривал мебель, обитую темной материей, в основном – солидную и большую, но не производившую впечатление громоздкой; брал в руки разные мелочи в гостиной, снимал с полки и листал книги в библиотеке, посмотрел подборку музыкальных дисков возле проигрывателя. Я поднялся на второй этаж и обнаружил там несколько уютных спален. В конце коридора была винтовая лестница, которая вела еще выше, в мансарду. Я не стал подниматься туда, зная, что там найду самую интересную комнату во всем доме. Там меня ждет мастерская. На огромном рабочем столе среди запыленных тяжелых фолиантов валяются чертежные инструменты; там же лежат свернутые в рулон чертежи и старинные географические карты. В центре комнаты стоит огромный глобус; небольшой телескоп выглядывает в оконную раму.

Спустившись по лестнице, я вернулся в гостиную. Положил в камин заботливо приготовленные кем-то (или чем-то) сухие растопки, уложил сверху немного дров, и разжег огонь. Камин оказался славным и совсем не дымил. Когда огонь разгорелся, я подбросил в камин еще несколько поленьев и, вооружившись кочергой, поудобнее их уложил. Потом поднялся и подошел к буфету, тоже старому, из темного дерева, со стеклами в тяжелой свинцовой раме. В буфете меня ждал графинчик с темно-красным вином и несколько бокалов из толстого стекла. Я налил себе вина, вернулся к камину и уселся в огромное старое, но удивительно уютное кресло, стоящее напротив. Не сомневаясь, что найду, я протянул руку в сторону, и действительно обнаружил на небольшом столике, рядом с креслом, обкуренную трубку и деревянную табакерку. Не торопясь, я набил трубку и закурил. Потом некоторое время блаженно смаковал изумительное по вкусу вино и глядел в огонь, попыхивая трубкой. Думать ни о чем не хотелось. Мой дом, мои новые способности – все это настолько перепуталось в голове, что я не мог сосредоточиться ни на чем конкретном. Мысли путались, перебивая друг друга. Постепенно вино и огонь сделали свое дело. Хоровод мыслей понемногу утих, я только-только успел отложить в сторону стакан и трубку, как мои глаза закрылись и я незаметно задремал.

Проснулся я от боя часов. Большие напольные часы с маятником у стены позади меня били громко, с шипением и придыханием. Взглянув на циферблат, я увидел, что уже восемь часов вечера. Снаружи было темно, я так устал, что проспал почти весь день. Однако пора ужинать, подумалось мне. Эта мысль потянула за собой целую цепочку ассоциаций. За прошедшую неделю я настолько привык к Сергею и Марине, что возможность провести вечер в одиночестве, без них, показалась мне неправильной. Столько всего произошло сегодня, что, конечно же, первым делом я должен был увидеться и поговорить с ними. Мне показалось совершенно естественным отправиться в общагу и привести их сюда.

Я вышел из дома и, не задумываясь, повернул направо. Так и есть – сразу за углом, спрятавшись в тени, под кроной огромной разлапистой ели, стояла неизменная телефонная будка. Но не обшарпанная, с выбитыми стеклами телефонная будка из провинциального российского городка. Это была вымытая до блеска, ухоженная, ярко-красная, будто игрушечная, телефонная будка, какие можно встретить только в Лондоне. Она была точно скопирована из моей памяти, где поселилась после давней поездки в Англию. Эти лондонские телефонные будки, ярко-красными пятнами виднеющиеся в тумане, бросающие вызов скверной лондонской погоде и серому индустриальному пейзажу вокруг, почему-то запомнились мне сильнее всего. Только такая будка и имела право стоять возле моего нового дома.

Я вошел, достал справочник и принялся искать нужный номер. Вот он – общежитие земных консультантов. Значит, можно просто повернуть диск и очутиться в родном общежитии. Я стал листать справочник дальше. Меня совсем не привлекала необходимость вновь колдовать для возвращения сюда. К тому же, надо было еще и перенести своих друзей, а этого я совсем не умел. Полистав справочник, я нашел нужную запись. Мой новый дом был внесен в список абонентов, и у него уже был свой код. Вопрос транспортировки, таким образом, был решен. Набирая номер, я вспомнил, что Марина проводит выходные в Раю. Тогда я резонно решил, что можно посидеть похолостяцки вдвоем с Серегой.

Однако первым человеком, которого я увидел, выйдя из знакомой старенькой телефонной будки возле общежития, оказалась именно Марина. Она сидела на скамейке перед входом, низко наклонив голову и спрятав лицо в ладонях. Она плакала. Я почему-то не был готов увидеть ее плачущей. У меня уже сформировался образ этакой «self-made woman» – независимой женщины, самостоятельно создающей свою судьбу, прекрасно справляющейся со всеми жизненными обстоятельствами и, как минимум, никогда не плачущей. Я остановился в растерянности, затем медленно подошел к скамейке и присел рядом. Марина подняла голову и посмотрела на меня заплаканными глазами. Я протянул руку и потихоньку обнял ее. Она ничего не сказала, а только уткнулась мне в плечо и снова заплакала. Я всегда теряюсь в таких случаях, женский плач полностью деморализует меня. Я неуклюже похлопал ее по спине, приговаривая: «ну не надо, все образуется, ты ведь такая сильная, все будет хорошо».

Марина оторвалась от моего плеча и посмотрела на меня невидящим взором:

– Нет, хорошо теперь уже не будет никогда. Теперь я его потеряла окончательно.

– Кого?

– Женьку, моего единственного Женьку.

– Хочешь об этом поговорить? – Я не придумал ничего умнее, как обратиться к ней тоном профессионального психоаналитика.

Марина достала платок и вытерла лицо. Она огляделась в поисках зеркала и косметички, ничего не нашла, посмотрела на меня как-то снизу вверх, и произнесла знаменитую фразу, которую любая женщина инстинктивно произносит в подобной ситуации:

– Я, наверное, ужасно выгляжу?

Я успокоил ее не менее дурацкой фразой, с претензией на дружеское участие:

– Но мы любим тебя не за это.

Мои слова подействовали. Марина фыркнула и, похоже, немного успокоилась. Она еще раз шмыгнула носом и потерлась об мое плечо.

– Ты сегодня рано вернулась, – начал я. – Говорят, что ты обычно возвращаешься только в понедельник утром.

– А, уже знаешь… Элла постаралась?.. И что же она тебе наплела?

– Ничего особенного. Рассказала, что, в отличие от нас, ты проводишь выходные в Раю.

– И все?

– По-моему, она больше ничего и не знает. Сказала еще, что ты всегда возвращаешься свежая и веселая. – Я помолчал и добавил:

– Но сегодня ты, похоже, не слишком там веселилась.

– Ты ничего не знаешь. Вы все ничего не знаете и не понимаете. Я с таким трудом все устроила; как дура, торчала здесь по пять дней подряд, занимаясь этим идиотизмом, чтобы потом два дня побыть с ним. Пока я его там нашла, и только-только все снова стало хорошо… А они у меня его забрали. Опять. Это нечестно, нечестно! – Марина была готова опять сорваться в истерику.

Я взял ее за плечи и мягко прижал к себе.

– Успокойся, не реви. Давай сейчас поднимемся к нам, я заварю чай, и ты мне все расскажешь. Если захочешь, конечно. А там вместе решим, что делать. Согласна? – Я посмотрел ей в лицо – Легче станет, обещаю.

Марина глубоко вздохнула:

– Дай мне сигарету. Никуда мы не пойдем. Лучше посидим прямо здесь, а я тебе все расскажу. Только Сергею не передавай. Он ничего не знает, да и не нужно, чтобы он узнал.

Она помолчала, глядя на сигарету, как бы не понимая, что с ней надо делать. Затем продолжила:

– Ты ничего не знаешь. Никто, никто здесь этого не знал. А теперь мне уже все равно. Так что слушай.

Глава 12

Рассказ Марины


Итак, вот что можно сказать о дамах города N.,
говоря поповерхностней. Но если заглянуть поглубже,
то, конечно, откроется много иных вещей;
но весьма опасно заглядывать поглубже в дамские сердца.

Н. Гоголь, Мертвые души

 

В тот день я пошла на работу в новых туфлях. Свекор у меня, конечно, поганец, но материальные блага урвать себе умел. И внимательно следил за тем, чтобы его домочадцам тоже досталось все, положенное по его рангу. Так что со шмотками у меня проблем после замужества никогда не возникало. Новые туфли были просто блеск – итальянские, красные. Каблук, уже и не помню точно, но сантиметров двенадцать, как минимум. Это при моем-то росте. Иду и гляжу на всех сверху вниз. Что вы там, убогонькие, внизу поделываете, мне это не интересно. Я выше вас всех. И в прямом, и в переносном смыслах. У такой обуви масса достоинств и всего один недостаток. В этих туфлях надо ездить в собственной машине, а не как я, в автобусе. Села-то я нормально, а вот когда стала выходить, то поняла, что сейчас рухну вниз, и все. Заношу ногу в пустоту с последней ступеньки, и вдруг вижу протянутую мне руку. Я цепляюсь за нее, как за спасательный круг, и благополучно оказываюсь на тротуаре.

Перевожу дух, поднимаю глаза, и чувствую, что дыхание опять замерло. Был ли он так уж красив? Да нет, ничего особенного. Разве, что аппаратуру таскать. Все равно тогда я видела только его глаза. Взгляд, в котором были доброта, понимание, и чуть насмешливое сочувствие. И тепло, которого я давно не видела у окружающих, по которому так соскучилась.

– Все в порядке? – спросил он.

– Да, спасибо.

– Может быть, вас проводить?

– Что вдруг? – я автоматически попыталась окрыситься.

– Давайте я вас, все же, провожу, – сказал он, не выпуская при этом моей ладошки из рук. – А то я потом буду переживать, что с вами что-нибудь случилось.

И как-то он это особенно произнес. На той неуловимой грани между приставанием и дружеским участием. Недостаточно нахально, чтобы обидеться, но достаточно настойчиво, чтобы нельзя было отказаться.

Оказалось, что он работает совсем не далеко от меня. Это потом уже я узнала, что на самом деле ему было в другую сторону. А пока мы были вместе, он каждый день встречал меня у выхода, приговаривая, как, мол, удобно – мне и идти никуда за тобой не надо. По дороге разговорились, познакомились. Как-то сами собой нашлись темы для разговора, обнаружились общие интересы. Не заметили, как пришли. О том, чтобы встретиться после работы, вопрос не поднимался. Он только уточнил, когда я заканчиваю, помог мне подняться по ступенькам и, сказав «до вечера», исчез.

Весь день я была сама не своя. Я пыталась понять, что со мной произошло, почему он так подействовал на меня. Я убеждала себя, что ничего такого в нем нет, что мне это не нужно, что я уже устроила свою жизнь. И чем больше я так себя накручивала, тем больше понимала, что влюбилась в этого случайного прохожего, и что никто на свете, кроме него, мне не нужен. Придя к такому выводу, я уже ни о чем больше не думала, а только гадала про себя: встретит ли он меня вечером, как обещал, или это очередной треп. Ой, как мне было плохо!.. Я представила, что он не придет, и что я навсегда останусь в этой трясине своей игры под названием «примерная жена». И так нехорошо мне стало от этой мысли! А ведь до той встречи я и не предполагала, что так несчастна! Я была абсолютно уверена, что все хорошо, просто отлично: задачи поставлены, планы выполняются, жизнь устроена. А тут – хоть в петлю лезь, если Женька не придет.

Вечером он, действительно, встретил меня. Как я удержалась от того, чтобы не кинуться ему на шею и не расцеловать прямо на улице, не знаю. Но, кажется, по моему виду он понял все. Потом мы с ним ужинали в чудесном ресторанчике и гуляли по Старому Городу. Там было так красиво и интересно! Я не раз, и не два бывала в Старом Городе, но с ним я видела все, как в первый раз. Это состояние счастливого изумления окружающим потом оставалось со мной все время, пока мы были вместе.

Помню, я училась в третьем или четвертом классе, когда папа, наконец, поменял наш старенький черно-белый «Рекорд» на огромный, роскошный, отделанный полированным деревом, цветной телевизор. Тогда я открыла для себя, что у мира есть краски. Ведь для этого нужно долго все видеть чернобелым, чтобы оценить, как это красиво в цвете. То же случилось со мной и тогда. Серый-серый мир, в котором я жила, вдруг стал цветным! Дорога, по которой я, не выспавшаяся, не замечая ничего вокруг, топала на работу и обратно, оказалась красивейшей и загадочной улицей настоящего средневекового города. Оказывается, существует чудесная, связанная с ней легенда, которую он рассказывал мне в тот вечер, и которую я, хоть убей, так и не могу вспомнить.

Вечер закончился у него дома. Он жил один – у него была комната в коммуналке, с десятком соседей. И со всеми он умудрился найти общий язык. Я бы взбесилась там через неделю, а он жил совершенно нормально. Две бабушки-пенсионерки даже подкармливали его по очереди. Он ведь в быту был совсем как ребенок. Перехватит на работе в столовке что-то, и тем живет, если вечером не накормить.

Мне с ним было не просто хорошо. В тот вечер я впервые в жизни почувствовала себя женщиной – любимой, желанной. А Он!.. Впрочем, этого не расскажешь. У нас был контакт на уровне подсознания. Мы были единым целым. У меня были мужчины, и я считала себя достаточно опытной в постели, но тут просто поплыла по течению, и это было прекрасно. Я испытала с Женькой такое, чего у меня не было ни с кем до него, и никогда уже не будет потом.

Должна тебе сказать, что к тому времени, при прекрасном внешнем фоне и полном материальном благополучии, в моей душе царила пустота. У меня давно не было нормальной сексуальной жизни. Дело в моем муженьке. Ведь как я проникла в его семью? Через постель! Для меня это был единственный путь в высшее общество. Браки в этом окружении обычно совершались только между своими. Родословную проверяли, как на собачьей выставке. Женились только внутри своих кланов, иногда заключали союзы с противниками. Шекспир со своими Ромео и Джульеттой – ребенок; крестный отец Марио Пьюзо – просто пацан, не знали они настоящей жизни, и в СССР пропали бы сразу. Я понимала, что мои шансы выйти замуж за элитного жениха практически равны нулю, но упорно искала возможность. И шанс представился. Я выяснила, что с постельными делами у моего будущего муженька большие проблемы. Он не был импотентом, даже наоборот: он очень любил это занятие. Но удовольствие при этом получал, как правило, только он сам. Он так быстро все проворачивал, что женщина просто за ним не успевала. То ли организм у него был такой, а может быть, вырастили родители махрового эгоиста, не знаю. Только прошел среди девушек их круга слушок. А девки там были избалованные. Во всех смыслах, ну ты меня понял. И вот приходит пора этому оболтусу жениться, а никто за него не идет. Ну, совсем никто!

Как я с ним познакомилась, какую осадную компанию провела, рассказывать не стану. Сама не хочу вспоминать. Да и неинтересны тебе эти женские хитрости. И вообще речь не об этом. Короче, переспали мы с ним. С моей стороны это действительно было больше похоже на бесплатные услуги населению, чем на нормальный секс. Но я убедила его, что он просто великолепен. Потом мы стали встречаться регулярно, и постепенно я приучила его к себе. Ни о ком другом он уже и думать не мог. Привел меня в дом, познакомил с родителями. Тут я открыла второй фронт и стала играть роль идеальной невесты. Родители сначала были категорически против. Еще бы, я ведь была из самой обычной семьи. Помнишь, как на уроках английского в школе мы учили – «My father is an engineer, my mother is a doctor». Вот это и есть моя семья. Совершенный плебс, по их понятиям. Но я обрабатывала их каждый вечер, а каждую ночь ублажала своего жениха.

В конце концов, сынок закатил папаше настоящую истерику на тему «хочу жениться», и папаша сдался. В один прекрасный день, вернее – вечер, папаша отвел меня в свой кабинет, закрыл дверь и посадил перед огромным письменным столом. Сам уселся в кресло со своей стороны и посмотрел на меня через стол. Видимо, такое расположение действующих лиц добавляло ему уверенности. Не знаю, у него и так уверенности в себе было хоть отбавляй. А вот я начала мандражировать.

– Марина, я хочу с вами серьезно поговорить.

Я молчала. Только кинула на него взгляд, похлопала ресницами, слегка улыбнулась и снова опустила голову. Словно отличница, которую вызвал директор школы и объявил, что ее будут готовить на золотую медаль.

– Так вот, Марина, мой сын сказал, что любит вас и хочет на вас жениться. Вы, конечно, понимаете, что в нашем кругу такие браки не приняты. Но любовь, особенно в молодости, – это такое великое и светлое чувство, что ему нельзя противиться. Мой долг, как отца, в первую очередь состоит в том, чтобы мой сын был счастлив. Он убедил меня, что вы – именно та девушка, которая может сделать его счастливым на все жизнь.

Я сидела, наклонив голову, и боясь пошевелиться, лишь изпод ресниц следила за ним. А он достал из внутреннего кармана солидное портмоне, вынул оттуда небольшой ключик и открыл выдвижной ящик в письменном столе. Вынул и положил на стол перед собой самую обычную картонную папкускоросшиватель. На обложке папки были написаны мое имя и фамилия, а наверху оттиснуты грифы «Для служебного пользования » и «Совершенно секретно». У меня появилось нехорошее предчувствие. Я поняла, что попала даже выше, чем метила.

– Я внимательно наблюдал за вами, Марина. Своевременно ознакомился с вашими данными. Ну, что ж, могло быть и хуже. И я принял решение не мешать своему сыну. Я надеюсь, что вы станете ему хорошей женой.

Я подняла голову и одарила его своей самой обаятельной улыбкой. Я действительно была счастлива. Как будто провинциальному актеру позвонили из Голливуда и предложили сыграть главную роль в блокбастере. Однако по его виду я поняла, что разговор не закончен. Напротив, он только начинался.

Мне прочитали длинную лекцию о моральном кодексе высшего света, в который я теперь вступаю, и перечислили мои обязанности как будущего члена их семьи. Провинциальному актеру объяснили, что с момента подписания контракта он больше не принадлежит себе. Он становится частью огромного механизма, маленькой шестереночкой, и должен вращаться вместе со всеми. Меня предупредили, что я должна полностью и безоговорочно соблюдать все правила поведения, принятые здесь. От точности соблюдения этих правил и выполнения обязанностей зависит мое будущее благополучие. Конкретно все льготы и выгоды он перечислять не стал, понимая, что это я и сама знаю. Несколько раз подчеркнул, что если я буду себя хорошо вести и, главное, если его сын будет доволен, то у меня будет все, о чем может мечтать советская женщина. Он очень любил подчеркивать, что все мы – советские люди, да. А вот если я стану сачковать и пренебрегать своими, не слишком то и сложными обязанностями или нарушу правила поведения, принятые в их доме и обществе, то у него найдутся средства поставить меня на место. Он именно так и выразился. И повторил, заставив меня смотреть ему в глаза:

– В случае чего, я сумею поставить тебя на место. А если что за тобой замечу, то просто уничтожу. Думаю, ты понимаешь, о чем я. И запомни: я предупреждаю только один раз. Ты предупреждена.

При всем своем самообладании, я почувствовала, как по моей спине пробежали мурашки. Он спрятал папку в выдвижной ящик стола и запер его на ключ. Потом, как ни в чем не бывало, вышел из-за стола и подошел ко мне. На лице его была широкая улыбка. Он протянул ко мне руки.

– Ну, иди ко мне, дочка. Дай я тебя поцелую. А теперь беги, порадуй семью хорошей новостью.

Вот так я получила папашино благословение. Дальше все было как в кино. У этих людей все было просто и доступно. Первым делом меня снабдили новым гардеробом. Это тут же вызвало перманентную зависть со стороны баб у меня на работе и, соответственно, мою первую головную боль в новом положении жены сына высокого сановника.

Свекор устроил нам роскошную свадьбу в закрытом ресторане. Была куча народу: ужасно солидные мужчины в дорогих импортных костюмах; женщины в сногсшибательных нарядах, сверкавшие бриллиантами и золотыми украшениями. Меня разглядывали откровенно и без церемоний, словно породистую скаковую лошадь на аукционе. Хорошо, зубы не щупали. Хотя по глазам старикашек было видно, что они как раз не прочь и пощупать. Не зубы, конечно…

Прямо из ресторана нас отвезли в аэропорт, и мы отправились в свадебное путешествие по Европе. Это была сказка. Мы не останавливались в больших дорогих отелях, но в каждом городе к нашим услугам была небольшая уютная квартира с приходящей горничной и всегда наполненным холодильником. С утра к дому подъезжала машина, и любезный гид устраивал нам чудесные экскурсии. До этой поездки пределом моих мечтаний была профсоюзная путевка в институтский профилакторий в пригороде. У меня ведь все деньги уходили на то, чтобы прилично одеться и нормально выглядеть. Я и так, ради совершенно необходимого мне тюбика косметического крема или баночки пудры, могла по два-три дня не обедать. Какими усилиями я собирала деньги на более крупные покупки – страшно вспомнить!

После возвращения из свадебного путешествия, я официально переехала в дом к мужу и новоприобретенным родителям, и стала блаженствовать в новом для себя качестве члена семьи высокопоставленного слуги народа. Я была счастлива: я добилась всего, о чем только могла мечтать девчонка из простой инженерно-врачебной семьи. Я честно играла по указанным мне правилам, а сама старалась взять от жизни все, что могла. Впрочем, такое поведение прекрасно вписывалось в устои их жизни. Именно так все и поступали.

В тот вечер у Женьки я опомнилась, когда на часах было без четверти одиннадцать. А меня ведь ждал дома муж. И, что намного страшнее, сам свекор. Я выскочила как сумасшедшая, остановила такси и всю дорогу придумывала, что скажу мужу. В критических ситуациях я всегда мыслю разумно. Когда я зашла в дом, у меня уже было готово вполне достоверное оправдание моему позднему возвращению. Потом у меня «разболелась голова », и я легла спать, завернувшись до подбородка в одеяло, и уткнувшись лицом в стенку. Все прошло нормально.

Неделя пролетела совершенно незаметно. Каждый вечер Женька встречал меня возле работы, мы гуляли по городу, потом шли к нему. Домой я возвращалась поздно, каждый раз с новой легендой. Пошло в ход все: от комсомольского собрания до дня рождения сотрудницы, о котором совершенно забыла. Ближе к концу недели, в четверг, когда я опять поздно вернулась домой с работы, я сказала, что меня неожиданно послали дежурить в ДНД. Муж сочувствовал, предлагал позвонить и освободить на будущее от всех дежурств, но я попросила его ни в коем случае этого не делать. Я объяснила, что и так в институте все завидуют тому, что у меня такой замечательный муж. Он расплылся в довольной улыбке. Я чмокнула его и убежала в спальню. Но по дороге успела заметить на себе тяжелый пристальный взгляд свекра. В пятницу утром я сразу предупредила, что мы сдаем тему, и я задержусь на работе допоздна, чтобы все закончить до выходных. Муж совсем расстроился, сказал, что я не берегу себя, пообещал поговорить с отцом, чтобы тот нашел мне более спокойную работу. Я попросила его не беспокоиться: мол, это только сегодня, а сама, ничего не соображая, побежала на остановку. Мне нельзя было опаздывать: мы с Женькой теперь каждое утро встречались в автобусе и ехали вместе до работы. Потом он меня провожал, и получалось, что мы в день виделись два раза. И главное, что уже с утра мы целых полчаса проводили вместе.

Я с ужасом ждала выходных, потому что в выходные у меня не было никакого предлога улизнуть из дома. Я утешала себя, убеждала, что придумаю что-нибудь. Стала вспоминать, к кому из старых подруг я могу якобы пойти в гости. К подругам меня иногда отпускали в одиночку. Но всем моим планам было не суждено сбыться. И вот в пятницу вечером, когда я вернулась и мы сели ужинать, свекор объявил, что завтра мы едем на дачу на все выходные. Я не справилась с собой и попыталась возражать. С отчаяния даже предложила, чтобы ехали без меня, а я схожу в гости к подружке, давно у нее не была. Свекор посмотрел на меня:

– Что с тобой случилось, Марина? Ты всегда так любила ездить на дачу. Мы поедем всей семьей, мне так редко удается выбраться из дома на все выходные. Погуляешь на свежем воздухе, сейчас такая замечательная погода, там все цветет. – Он пристально посмотрел на меня и, слегка акцентируя, добавил: – Ты очень устала за эту неделю, и тебе надо обязательно отдохнуть за городом.

Я совершенно не представляла, как смогу провести без Женьки целых два дня. Мне нужен был только он, я не могла видеть никого из домашних. Даже хорошо, что меня вывезли на дачу, не представляю, как бы я прожила выходные в городской квартире. Чтобы ни с кем не разговаривать, я уходила на весь день в лес и гуляла там, исходив все окрестные тропинки. Я отключилась от окружающего мира и мысленно была только с Женькой. Я вспоминала наши встречи, каждое его слово, каждый взгляд, жест. Мечтала, как снова с ним увижусь. Я так его любила, что была счастлива даже одними мыслями о нем.

А в понедельник он меня не встретил. Ни утром, ни после работы. Я ничего не могла понять. Побежала звонить ему из автомата – с работы ведь нельзя, я у всех на виду. Звоню, звоню, а там все время занято. Кто-то там болтал часа два, не меньше. Может, мне так показалось, я же взвинчена была до предела. Наконец, дозвонилась. Прошу его к телефону. Спрашивают: кто просит? Ну, меня там уже знали, поэтому я представилась. Это оказалась одна из тех сердобольных бабулек, что его подкармливали. Она мне и рассказала, что Евгений ушел в субботу утром на стадион, он всегда по субботам с друзьями в футбол играл.

– При чем тут суббота? – спрашиваю. – Сейчас-то он где?

А она так спокойно отвечает:

– А он с тех пор так и не приходил. Я ему, – говорит, – бульончик куриный приготовила по случаю воскресенья, а он так и не приходил больше.

– Как это, – говорю, – больше не приходил? Человек исчез на три дня, а вы даже не побеспокоились?

– А что я, – отвечает, – буду делать? Человек он взрослый, мне не сын и даже не родня. Не стану же я его пытать – куда пошел, когда вернешься?

У меня трубка так из рук и выпала. Я не знала, где он работает, не знала никого из его друзей. У меня не было никакой возможности разыскать его. Я чувствовала – что-то случилось, не мог же он просто так не вернуться со стадиона! Не помню, как я добралась до дома. Меня знобило, я плохо соображала, где нахожусь. Вызвали врача. Врач сказала, что это вирус, хотя, возможно, и просто сильное переутомление, вызвавшее нервное истощение. Выписала витамины и транквилизаторы, дала больничный до конца недели, велела лежать и читать Мопассана. После врача приехала медсестра, еще раз измерила мне температуру, сделала укол и осталась на ночь.

Поздно вечером ко мне заглянул свекор. Он только что вернулся с работы и выглядел очень усталым. Вид у него был, пожалуй, не лучше, чем у меня. Под глазами круги, лицо бледное. Никогда не подумаешь, что только вчера вернулся с дачного отдыха. Мне показалось, у него тряслись руки. Но за это не ручаюсь: я плохо соображала тогда.

Он посмотрел на меня:

– Вот видишь, нельзя тебе так переутомляться. У тебя была очень тяжелая неделя. Я ведь тебя предупреждал…

И ушел, даже не спросив, как я себя чувствую. А мне было очень плохо. Все ночь я металась в бреду. Под утро сестра сделала мне еще один укол, и я уснула. Так я провалялась три дня. Наконец, я стала поправляться и окрепла настолько, что мне разрешили выйти погулять возле дома. Я оделась, и первым делом побежала к телефону-автомату, звонить Женьке. Была середина рабочего дня, и я говорила с той самой бабулькой. Она мне все и рассказала. Женьку нашли только во вторник. Вернее – то, что от него осталось. Его сбила машина на переходе через улицу. Тяжелый КамАЗ на полной скорости наехал на него и, не останавливаясь, умчался дальше. Женька погиб сразу. Скорая только зафиксировала смерть. Поскольку с ним никого не было и документов при нем тоже не обнаружили, то тело забрали в морг и нашли его там только во вторник, когда забили тревогу на работе. На похороны я тоже не успела. Все произошло без меня, пока я валялась в горячке дома. Где именно его похоронили, бабулька не знала.

Кое-как, на ослабевших ногах я вернулась домой. Закрылась в спальне и заплакала. Я очень, очень устала. Видимо, в глубине души я была готова к случившемуся. Я не рыдала, не билась в истерике, чего мне очень хотелось, а просто залезла в угол кровати, подтянула коленки к груди, уткнула туда голову и тихо плакала. Я поняла, что все кончено. Жизнь более не имела смысла. Прямо передо мной на тумбочке лежала пачка таблеток со снотворным. «Ну, вот и хорошо, – подумала я. – Просто засну, и никогда больше не проснусь». Я не стала играть в героинь романов, которые перед тем, как принять яд, метаются по комнате, заламывая руки, а потом пишут и рвут предсмертные записки. Я аккуратно, как будто перед сном, открыла коробочку с лекарством и не торопясь, одну за другой, стала вытаскивать таблетки. Вскоре коробочка опустела, а у меня в ладошке собралась полная горсть маленьких беленьких кружочков. Я рассматривала их, пересыпая из ладони в ладонь. Ничего страшного или зловещего в них не было. Обычные таблетки, таких за всю жизнь мы съедаем тысячи. Так я сидела довольно долго. Что-то мне мешало проглотить их. Наконец, я поняла. Меня держала мысль о том, что я поступаю как героиня слезливого женского романа. Я их не выношу: ни романы, ни героинь. И я просто сидела, играя с таблетками.

– Кхе, кхе, – раздалось вдруг в комнате.

Я оторвала взгляд от таблеток, за которыми следила, как завороженная, и увидела, что в комнате стоит черт. Чистенький, опрятно одетый, но все же настоящий черт.

– И охота вам разыгрывать такую банальную сцену, милочка? Вот уж не ожидал я от вас такого, ну, никак не ожидал!

Мне стало стыдно, будто меня поймали за каким-то неприличным занятием. Суицидальное настроение улетучилось окончательно – было оно, видимо, не таким уж и сильным. Но я все же обиделась:

– А кто вы такой, чтобы мне указывать?

– Видите ли, можно сказать, что я тот, кто пришел вас спасти, но это будет выглядеть еще банальнее, чем ваши таблетки. – Черт оскалил зубы и нарочито закряхтел, что, по-видимому, соответствовало улыбке и смеху одновременно. – Да выбросьте вы их, наконец, не стройте из себя романтическую натуру. Вы же прекрасно понимаете, как это глупо!

– Ах ты, скотина, – разъярилась я окончательно. – Да что ты понимаешь, козел рогатый? На, подавись ты этими таблетками, я и не собиралась их глотать! Я швырнула таблетки прямо в лохматую морду, и неожиданно успокоилась.

– Так кто же вы и откуда взялись?

– Кто я такой – вы, полагаю, поняли: не маленькая. А откуда я? Прямиком из того самого места, куда ваша душа могла отправиться в ближайшее время. После таких поступков у нас не церемонятся, знаете ли. Порядок у нас простой. Понятно?

– Допустим. И что же дальше?

Черт продолжил:

– Скажите, милая, как вы думаете, куда попала душа вашего любимого, а?.. Правильно, в Рай. И чего же вы собирались добиться, выпив свои таблетки?

– А что мне оставалось делать? Конечно, это глупость, но я не могу дальше жить без него!

– А я и не говорю, что вы будете жить без него.

– Как это?

– Именно с тем-то я и прибыл! Да-с, сударыня! Что вы скажете, если я предложу вам сделку?

– Я увижу его?

– Да.

– Я согласна!

– На что?

– На вашу сделку! Что вы там задумали?

Черт несказанно обрадовался. Он даже подпрыгнул от удовольствия, изобразив несколько движений, напоминающих варварский танец.

– Благодарю, вот это я понимаю. Вот это по-нашему! Раз-два и готово! Я рад, что не ошибся в вас, Мариночка. Нет, но какова! Ни тебе истерик, ни слез! Вы меня просто покорили. Позвольте в знак признательности поцеловать ручку-с!

С этими словами черт протянул ко мне свою волосатую лапу. Я взвизгнула и со всего размаху шлепнула по ней рукой:

– Не морочьте мне голову! Что конкретно вы предлагаете?

– А предлагаю я вот что, – черт помахал в воздухе покрасневшей лапой и на всякий случай отодвинулся подальше: – Я заберу вас отсюда к нам, в Ад. Живую, еще какую живую, не переживайте: ведь всему свое время… Нам, видите ли, нужны живые современные люди, скажем так, для консультаций. Вы там будете не одна, у вас будут очень симпатичные сотрудники. Поживете у нас, будете выполнять кое-какие поручения. Как обычно: пять рабочих дней и два выходных. Работать вы будете у нас, в Аду, а на выходных вы вольны делать что угодно. Если, например, решите отправиться в Рай и найти там своего возлюбленного, то никто вам мешать не станет.

– Почему я должна вам верить? Допустим, заберете вы меня к себе, а что будет дальше – я ведь не знаю?!

– Помилосердствуйте, у нас все по благородному. Вот ваше трудовое соглашение, остается только расписаться.

С этими словами черт протянул мне пергаментный свиток. Я развернула его. Несмотря на пергамент, договор был написан на самом современном бюрократическом языке. Текст пестрел «вышеупомянутыми» и «нижеподписавшимися», так что толком понять ничего было невозможно. Неожиданно черт стал меня торопить, сунул мне невесть откуда взявшееся перо, и стал подталкивать под руку:

– Вот видите, я же говорил, это стандартный договор. Подписывайте, и отправляемся!

Посмотрев на хитрую рожу черта, я еще раз внимательно изучила свиток:

– А ну-ка, покажите мне пункт про Рай!

– Вот, пожалуйста, вот здесь, видите?

– Ничего не вижу! Тут написано, что мне предоставляется два выходных дня, которыми я могу распоряжаться по своему усмотрению.

– Ну вот, значит…

– Ничего это не значит. Берите перо и добавляйте пункт, что каждые выходные утром вы – лично вы, понятно? – отправляете меня в Рай, и забираете утром, через два дня, в начале рабочей недели.

Черт завыл от досады. Он забегал по комнате, начал причитать, что не имеет права изменять договор, что это стандартный бланк, что все вот просто подписывают, и никто ничего не требует. Я молча наблюдала. Поломавшись еще минут пять, черт угомонился. Взял перо и вписал в договор то, на чем я настаивала. Потом вручил перо мне, уважительно поглядел в глаза и сказал:

– Я чувствую, мы сработаемся.

– Так я очутилась здесь, – продолжила Марина. – Работа оказалось несложной, да и к жизни в общаге тоже можно было привыкнуть. В конце концов, я не за этим здесь оказалась. У меня была конкретная цель. В первый же выходной день я отправилась к Евлампию и потребовала отправить меня в Рай. Он принял меня очень тепло: здравствуйте Мариночка, прошу вас проходите, присаживайтесь. Вы насчет поездки в Рай? Да, да, конечно, у меня уже все готово. Только вас и ждал. Пожалуйста, закройте глазки, а когда их откроете, вы уже будете в Раю. Кхе, кхе.

– И ты увиделась с Женькой? – спросил я.

– Какое там! Ты ведь знаешь Евлампия! Он не мог напрямую нарушить договор, но пакость, конечно же, устроил, и еще какую! По договору он был обязан отправить меня в Рай на все выходные. Он это и сделал. Он, действительно, отправил меня в Рай. Но в какой! Более дурацкого места в Раю, похоже, не найти. Это был Рай какой-то страшно древней общины. Эти бедняги на Земле жили в совершенно жутком месте, оторванные от всего человечества. Место было мало приспособлено для жизни, и они все свое время тратили на то, чтобы просто физически выжить. Мало того, что им самим приходилось производить буквально все необходимое, климат там был ужасный, а земля в основном – камень да болота. Они до посинения обрабатывали крохотные клочки почвы, их и полями-то нельзя было назвать. А когда кончались работы в поле, они укрепляли и утепляли свои примитивные хижины, шили одежду, готовили еду, – в общем, хлопот у них была целая куча. Вкалывали они по двадцать часов в день, без выходных и праздников. Работали бы и больше, но приходилось все же тратить четыре часа в день на еду и сон. А теперь попробуй представить, какой Рай они могли для себя придумать.

– Наверное, что-то очень примитивное.

– Ты просто гигант мысли! Не поверишь, они не могли даже вообразить, что может быть другая жизнь, без бесконечной борьбы за существование. Пределом их мечтаний оказалась деревня с теплыми сухими домами, окруженная полями с нормальной плодородной почвой. И подходящий климат. Они попрежнему каждый день работают изо всех сил, но только по восемь часов в день. Представляешь, восьмичасовой рабочий день, как предел мечтаний! Остальное время они валяются на лавках в доме. Самым интеллектуальным развлечением, которое я у них обнаружила – это поковыряться в носу, скатать найденное в шарик и щелчком запустить в соседа. Если удавалось попасть, то это вызывало бурю восторга у окружающих.

– А почему ты не ушла оттуда?

– Они полностью изолированы. Как наша общага. Они уверены, что кроме них больше никого не существует. Вернее, они никогда и не задумывались над этим. Некогда было. А самостоятельно перемещаться я тогда еще не умела. И я как дура проторчала там два дня. Пришлось еще и пахать вместе с ними. Когда я говорю пахать, то имею в виду именно вспахивание поля какой-то примитивной палкой-ковырялкой. – Ой, не завидую я Евлампию, когда ты вернулась. – Я даже не устраивала скандал. На работу я все следующую неделю не выходила, а с Евлампием просто не разговаривала. Первый день вообще провела в ванне. Мне все казалось, что я никогда не отмоюсь. Насекомых на этих древних трудоголиках, конечно же, не было, но сам понимаешь, какие они были грязные. Брр, до сих пор не могу вспомнить без содрогания. К следующим выходным я была уже в состоянии самостоятельно передвигаться здесь: и по Аду, и по Раю. Я нашла Женьку, и в течение целого месяца каждую неделю имела по два дня полного, абсолютного счастья. Ради этих двух дней в неделю я и жила в общаге и работала на чертей.

– Но почему ты все время говоришь об этом в прошедшем времени?

– О том и речь. Все повторилось и здесь. Сегодня я не застала его на обычном месте, весь день искала и не могла найти. Только к вечеру узнала, что его больше нет в Раю. Видишь ли, те, кто все это устроил, вовсе не расценивают Рай и Ад, как место последнего, окончательного пребывания человеческой души. Время от времени они вытаскивают оттуда отдельные личности и переводят их, как они выражаются, на следующий уровень существования. Это случается далеко не со всеми. Женька, видимо, чем-то их заинтересовал.

– Понимаю. Это в первую очередь говорит о том, что твой Женька – личность незаурядная.

– Я это и без них знаю. С самого первого взгляда на него поняла. Но неужели нельзя было подождать? Почему его у меня все время отнимают?

Я не нашелся, что ответить. Да и что можно было сказать в такой ситуации? Найти и снова потерять любимого – что может быть тяжелее? Но когда такое случается не где-нибудь, а в Раю, – это просто немыслимо. Тем не менее, вот она, Марина, сидит передо мной, и все еще шмыгает носом.

– И что же будет теперь? – спросил я.

– Ничего больше не будет. Я очень хорошо знаю, что меня ждет после смерти, сама планировала наказания таким, как я. Так что сюда я не тороплюсь. Завтра же распрощаюсь с Евлампием и Тихоном, и вернусь обратно на Землю. Буду выжимать из свекра с мужем все положенные мне материальные и духовные блага. Проживу остаток жизни в свое удовольствие. Мне теперь ничто не страшно. И ничто не интересно. От меня осталась пустая оболочка. Вот пусть она и живет на Земле, как положено.

С этими словами Марина поднялась со скамейки, чмокнула меня в щеку на прощание и ушла. Я остался один перед входом в подъезд. Заходить в общежитие я не стал, а свернул за угол, подошел к телефонной будке, и в скором времени был у себя дома. День оказался слишком насыщен событиями, чтобы я мог нормально соображать. Меня хватило только на то, чтобы ополоснуться в душе и добраться до кровати в ближайшей спальне. Я даже не помню, как разделся и лег.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Вперед, в прошлое

Глава 13


Высокие ноздреватые сугробы по сторонам
крыльца были утыканы разноцветными лыжами –
я насчитал семь штук, одна была с ботинком.
С крыши свисали мутные гофрированные
сосульки толщиной с руку.

А. и Б. Стругацкие, Отель «У Погибшего Альпиниста»

 

Несмотря на все происшествия вчерашнего дня, я проснулся рано утром выспавшийся и свежий. Смутно вспоминался сон, добрый и очень важный. Но думать о нем не хотелось. Потянувшись и выбравшись из постели, я почувствовал неодолимый зуд немедленно действовать. Сегодня был мой второй выходной день на Том Свете, и я не собирался терять из него ни минуты. В рабочие дни рано вставать – настоящая мука для меня. Но во время отпуска со мной происходит перевоплощение. Я вскакиваю, как заведенный, с восходом солнца, ощущая сильнейшую потребность немедленно куда-нибудь отправиться. Ощущение того, что я бездарно просыпаю свое собственное личное время, предназначенное исключительно для моего отдыха и развлечений, раздирает мне душу. Если бы было возможно, я бы вообще не спал в выходные и весь отпуск.

Я выглянул в окно. Ночью похолодало и выпал снег. Я торопливо оделся, выскочил из дома и некоторое время стоял на крыльце, наслаждаясь морозной прелестью раннего зимнего утра. Всюду лежал снег, не потревоженный ни чьими следами. Покрытые инеем сосны стояли на страже этого белого великолепия, как мрачные, рано поседевшие на воинской службе ветераны старой гвардии. Ветра не было, и вокруг стояла такая поразительная тишина, что, казалось, было слышно, как зажигаются искры на льдинках, отражавших лучи низкого утреннего зимнего солнышка.

Я решил устроить себе праздник. Настоящий выходной в горах на лыжах. Я вернулся в дом. Лыжи, как я и ожидал, стояли в небольшой кладовой недалеко от входа, в коридоре. Я застегнул крепления, выпрямился, и прямо от крыльца съехал к станции подъемника. При моем приближении он включился. Но кресла не двигались с места, лишь слегка покачивались на натянутом тросе. Это была моя детская мечта – персональная канатка, без очереди, и чтобы кресла ждали пока я сяду. Нисколько не сомневаясь, что так и будет, я подъехал к ближайшему креслу и уселся. «Давай!» – крикнул я неизвестно кому. Канатка послушалась и мягко тронулась, постепенно набирая ход. Через несколько минут я оказался на вершине. Подъемник услужливо притормозил, а затем и вовсе остановился. Я нахально посидел в кресле еще пару минут, болтая ногами в воздухе и привыкая к роли единоличного хозяина всего окружающего. Заодно я проникался чувством, что кроме этого услужливого подъемника мне принадлежит и вся гора, и вообще весь этот мир. Небольшой, но гармоничный, законченный, и очень симпатичный.

Я спрыгнул с кресла и уже на лыжах добрался до самой вершины. Там я остановился и осмотрелся вокруг. Передо мной открылась панорама моих владений: заснеженный склон горы; лес у ее подножия, в котором прятался дом; побелевший за ночь луг и замерзший ручей еще ниже. Я не удивился, что только вчера все это возникло по моей воле из серого ничто, а только удовлетворенно осмотрел результат своей работы и радостно рассмеялся. То, что вчера казалось мне откровением и сложнейшей магией, сегодня выглядело забавой, подходящей разве для шестиклассника. Я знал, что способен на большее.

Но это все потом, потом. Сейчас я буду отдыхать, наслаждаться морозным горным воздухом и этим великолепным видом. А потом я съеду вниз с горы и оставлю первый след на девственно чистом ровном снегу. Я поднял вверх руки и подставил лицо к солнышку, которое успело за это время немного подняться. Я почувствовал, как оттуда на меня хлынул поток чистой освежающей энергии. Улыбнувшись ему в ответ, я оттолкнулся палками и заскользил по склону.

Спуск на горных лыжах – как езда на велосипеде. Однажды научившись, уже никогда не потеряешь этого восхитительного умения. Я летел вниз в объятиях пьянящего горного воздуха, купаясь в добром солнечном свете. Я получал удовольствие от самого процесса, и от того, какой я умелый, как здорово слушаются меня мышцы, какие четкие команды отдает им мозг. Как замечательно режут снег канты лыж. Как здорово жить на свете!

Примерно через час, усталый, запыхавшийся, я снял лыжи и с удовольствием оглядел свои следы на склоне. Они были хороши, хоть фотографируй и вставляй в любой учебник по горным лыжам. Я даже крякнул от удовольствия и гордости, как аккуратно и грамотно вывел я все траверсы и повороты. Поднимать руку со сжатым кулаком и кричать «Yes» я не стал: не в Голливуде все-таки. Я просто сказал себе: какой же я молодец, напомнив о том, что я талант-самородок и что вообще – я лучше всех. Я с удовольствием выслушал все здравицы в свою честь, подумал, и добавил еще несколько.

Я был доволен собой, этим утром, снегом, всем миром. Далеко-далеко на задворках сознания мелькнуло удивление. Последние годы я был не в ладах с собой: постоянно ругал себя за все, что делаю и что не делаю, а если и хвалил, то тут же обрывал сам себя в педагогических целях. Мне казалось, что постоянно ругая себя и принижая собственные заслуги, я смогу добиться лучших результатов. В конечном счете, результаты оставались прежними, а привычка ругать себя постепенно превратилась в легкую манию под названием «самоедство».

Я решил было постоять немного и обдумать эти изменения в себе, но почувствовал приступ дикого голода. Думать было уже некогда. Я повернулся и пошел к дому. По дороге я размышлял, чего бы такого мне съесть на завтрак. Разгоряченное воображение, подстегиваемое голодом, выдавало одно за другим самые привлекательные блюда. По мере приближения к дому, порции становились более объемными, а сами блюда – более калорийными. Когда, наконец, в моем воображении возникла отбивная размером с лопату для очистки снега, я сказал себе «стоп». Не хватало еще принять здесь мученическую смерть, примитивно обожравшись завтраком. Я решил не конкретизировать, а просто пожелал, чтобы к моему приходу был сервирован завтрак.

Когда я зашел в дом, мой нос уловил божественный аромат еды, ожидавшей меня в столовой. Я, однако, решил проявить силу воли, и сначала зашел в душ, затем переоделся в легкий домашний костюм и завернулся в роскошный теплый халат. Чистый, умиротворенный и страшно голодный, я уселся за стол. Передо мной стояла салатница с зеленым салатом, хлеб и масленка. В двух судках томились в ожидании горячие блюда. Открыв судки, я обнаружил в первом жареную картошку, а во втором – здоровенную свиную отбивную, с вызывающе торчащей косточкой, – плод моего голодного воображения. Я взглянул на нее и тяжело вздохнул. В плане кулинарии я оказался совсем никудышным магом. Из всех возможных диетических и деликатесных вариантов завтрака, я выбрал и сотворил себе отбивную с жареной картошкой.

Я не стал особо переживать по этому поводу и с удовольствием уничтожил весь завтрак. Запил я его, по случаю воскресенья, не традиционным чаем, а парой бутылок чудесного, слегка подогретого темного пива. Закончив завтрак, я потянулся, и закурил самую вкусную, первую за день сигарету.

Я, наконец, вспомнил свой сон. Он не давал мне покоя с утра, но я отложил его в сторону и не думал о нем: вспомню – хорошо, не вспомню – значит, ничего важного и не было. А тут он и вспомнился. Приснилось мне, что я в кабинете у Тихона, причем сижу на месте хозяина, а ко мне входят Марина с Сергеем. Видно, что ребятки порядком робеют, они даже шли, взявшись за руки, как первоклашки, которых вывели на экскурсию.

Я усадил своих испуганных друзей в кресла и прочитал нотацию о том, что жить надо на Земле, а не прятаться у каких-то чертей. Я подробно объяснил каждому, что и как он должен будет сделать по возвращении на Землю, и как ему жить дальше. Пообещал, зная, что это в моих силах, решить все их проблемы, чтобы потом они могли спокойно жить нормальной земной жизнью, и не мечтали убежать от нее на рога к очередному черту.

Во сне у меня все получилось очень просто. Я увидел Марину счастливой матерью двух замечательных ребятишек близнецов, мальчика и девочки. Оба были очень похожи на Женьку. Как я понял, что они похожи именно на него, хотя никогда Женьку не видел, не знаю; во сне все было просто и понятно. Сергея я увидел в семье, с женой и пацаном; потом в гостях у Арика, как положено, со всей компанией, потом (было видно, что прошло много лет) – солидным мужчиной, ставящим автограф на книге, протянутой ему читателем на какой-то представительной конференции.

«Да, – сказал я себе, – во сне это конечно просто». А вот как все осуществить на самом деле, я пока не знал. Но ощущение того, что ребят надо выручать, переполняло меня. «Это не дело, – сказал я себе. – Со мной все понятно, я, похоже, пришелся здесь ко двору. Я еще не разобрался окончательно со своим новообретенным могуществом, но и то, что я уже могу, помогло мне устроиться здесь с максимально возможным комфортом». О дальнейшей своей судьбе я пока не задумывался, это можно отложить. Пока мне здесь совсем неплохо, некоторое время спокойно поживу, а дальше будет видно. В любом случае, за себя постоять я в состоянии. А вот Сергей беспокоил меня все больше. Возможно, первое время ему было здесь хорошо. Он поддерживал себя мыслью о том, что избавил своих друзей от страшной беды. Тем более что он искренне считал виновником самого себя. Это было довольно странно. В своей книге, даже с той минимальной информацией, которой Сергей располагал, он добрался до глубокого понимания истинных причин той войны, и всех ее последствий. А вот в личных делах, он по-прежнему не мог подняться выше самого примитивного уровня восприятия – мы нарушили закон, и нас за это арестуют. Хотя это всегда так. Одно дело – рассуждать о политике в глобальном масштабе, и совсем другое – когда результаты этой самой политики непосредственно ударяют по тебе самому и близким тебе людям. В такой ситуации ломались и более сильные личности. Марина тоже, скажем прямо, оказалась в трудном положении, как ей кажется – просто безвыходном. Но она внутренне понимает, что выход есть, и впоследствии вернется к своей прошлой жизни. Возможно, она справится с этим самостоятельно, возможно ей понадобится моя помощь. Пока же ей нужно время, чтобы разобраться в новой ситуации, и просто собраться с мыслями.

Так что первый на очереди Сергей. Я представил его сидящим за столом перед полной банкой окурков и с чайником горького чая. Он пересматривает какие-то бумаги, что-то записывает в своей заветной тетрадке. Эта тетрадка давно уже перестала выполнять ту функцию, ради которой ее завели. Теперь она была единственным, что еще связывало Сергея с той жизнью и всем, что у него осталось в этой жизни. Черти выполнили свое обещание и защитили его друзей. Но самого Сергея они уже не выпустят. Даже за ту неделю, что мы с ним знакомы, я заметил, как он снова погружается в депрессию. Сейчас она была особенно опасна, поскольку он только недавно почти избавился от нее, и теперь именно осознание неизбежности убивало его. Я догадывался, что скоро из штатных работников, Сергея переведут в статус заключенного. Черти ничего не делают просто так. А уж за добрые поступки они заставят заплатить по полному счету.

Я потушил сигарету и резко поднялся из-за стола. Каникулы кончились. Пора заняться делом.

– Чип и Дэйл спешат на помощь! Спасатели, вперед! – гаденько пискнуло что-то внутри меня. Это подала голос моя вторая натура. Не могу сказать, что во мне всегда сидел отчаянный трус. Нет, в обычной жизни я трусил, пожалуй, не больше всех остальных. Но эта вечная неуверенность в собственных силах плюс заниженная самооценка мне здорово мешали всю жизнь. Вот и теперь, когда я вплотную собрался решать судьбу Сергея, все мои сомнения выбрались наружу.

– Кто ты такой, – зашептал мне внутренний голос, – чтобы вмешиваться в жизнь человека, которого знаешь всего неделю? Почему ты решил, что у тебя есть право на это? Ты здесь совсем ни при чем, это вовсе не твое дело. Мне это очень не понравилось.

– Совести у тебя нет, вот что. Парень погибает, а помочь ему могу только я. Причем тут права? Тут остались одни обязанности. К тому же, если я откажусь, то ты потом будешь меня пилить за то, что я не помог вовремя. Отвали, надоел! – ответил я.

Моя вторая половина тут же сменила тактику:

– Ну, хорошо, ты действительно должен ему помочь. А вдруг у тебя не получится? Ты же только все испортишь. Зачем ты берешься за дело, в котором ни черта не смыслишь? Как ты себе представляешь всю эту возню? Просто махнешь рукой и скажешь «пусть у Сергея все будет хорошо»? А потом еще и выматеришься для убедительности?

– Заткнись! – заорал я вслух. – Заткнись и исчезни навсегда! Не хочу тебя больше слышать. И почему всякий раз, когда я принимаю серьезное решение, ты тут же начинаешь мне мешать? Никогда не поддержишь, а только выискиваешь идиотские аргументы против?! Все, я больше никогда не хочу тебя слышать!!!

Я взял себя в руки и постарался успокоиться. Устроил ни с того ни с сего истерику… Видно, действительно, во мне происходили серьезные изменения. Какие именно – я не мог сформулировать точно, но очередной этап моего перерождения состоялся. Противный голосок внутри меня замолчал, и я знал, что замолчал он навсегда. Больше я никогда не услышу свою пакостную половину. Может быть, я что-то потерял от этого? Перестал быть целостной личностью? Да бог с ним, пусть даже и так. Зато теперь я смогу спокойно жить, не терзаясь сомнениями по каждому ничтожному поводу. Пожалуй, я все же не потерял, а наоборот, только теперь и обрел эту самую целостность.

«Вот и все, – сказал я себе. – Начинаем кампанию по возвращению Сергея домой». Я поднялся из-за стола и прошел по столовой. Хорошо все-таки у меня, удобно, уютно. Я подошел к лестнице, поднялся на второй этаж, прошел по коридору мимо спальных комнат и по винтовой лестнице поднялся в мансарду. Здесь, как и предполагалось, меня ожидал мой кабинет.

Я открыл дверь и оказался в большой светлой комнате. В воздухе неуловимо пахло пылью от старинных толстых фолиантов, разложенных на рабочем столе. Рядом с книгами были разбросаны рулоны с чертежами диковинных механизмов. Отдельно, в другом конце стола, выстроились ряды с причудливо изогнутыми колбами. Там же лежали коробочки и банки с химическими реактивами. На горелке стояла небольшая реторта. Внутри нее бурлила и кипела темно-малиновая жидкость. Пар от жидкости проходил, остывая, через перегонную спираль и, снова превратившись в жидкость, понемногу капал в пробирку, закрепленную на штативе. Химический опыт близился к завершению, и предполагалось, что я немедленно возьму пробирку с полученным реактивом и продолжу его. Описание опыта лежало на столе и ждало меня. У стола стояло старинное кресло, приглашая сесть и развернуть книги. Эта средневековая мастерская в стиле Леонардо да Винчи была чудо как привлекательна. Хотелось немедленно усесться в огромное нелепое кресло, листать старинные книги, рассматривать глобус и чертежи, довести до конца начатую химическую реакцию.

Я поблагодарил свое подсознание за чудесную мастерскую. Однако сегодня мне нужен был совершенно другой кабинет. Возможно, стоило просто спуститься вниз по лестнице, и внизу я бы обнаружил помещение более подходящее для моих целей. Но мне нравилась именно эта, залитая солнечным светом комната. Из окна открывался чудесный вид, солнечные зайчики играли под высоким скошенным потолком. Заснеженные ветки ели почти касались оконного стекла. Я решил, что останусь здесь, только переоборудую ее по-новому.

Мне требовалась привычная рабочая обстановка, которая не отвлекала бы меня, а помогла собраться с мыслями: большой письменный стол, удобное современное кресло и, конечно, компьютер. Я настолько привык видеть перед собой экран, а вместо ручки и карандаша пользоваться клавиатурой и мышью, что не мог даже представить свое рабочее место без этих атрибутов. Итак, первым делом нужно сделать здесь перестановку. Убрать весь этот романтичный хлам (он уже не вызывал во мне ничего кроме раздражения) и создать себе нормальный кабинет. Мне предстояло опять колдовать.

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7]

 

Санитарный инспектор Программист для преисподней Кодекс джиннов Сборник рассказов - фантастика Сборник рассказов - проза Программист для преисподней Санитарный инспектор